Бегущий человек

Мой друг до войны бегал ультрамарафоны.

Он рассказывал, что на самом деле никто не бежит ни 60, ни 80 километров.

Каждый бежит "вон до того поворота" и "вот до того холма".

Ультрамарафон пугает своей дистанцией – и все разбивают маршрут на понятные фрагменты с четкими чекпоинтами.

Я слушал его и думал о том, что наша служба в армии устроена примерно так же.

Нам всем приказано служить "до победы" - но при этом каждый служит "до отпуска".

Или "до ротации".

Или "до дня рождения".

Реперные точки упорядочивают бесконечность.

Делают ее чуточку осязаемее.

И если выпало бежать до горизонта, то символические привалы делают маршрут хоть немного понятнее.

Мой первый армейский чекпоинт был на дистанции в 14 месяцев.

Тот самый АТО-шный срок мобилизации.

Я не служил до февраля 22-го – и оттого все время казалось, что живешь взаймы.

Едешь в будущее на плечах тех, кто вытянул на себе первый период войны.

24.02 появилась возможность этот долг вернуть – и оттого первая моя символическая дистанция тянулась до мая 2023-го.

Следом было искушение ждать третьей годовщины мобилизации.

Президент намекал нам на сроки службы, обещал предсказуемость и ротацию.

Третью годовщину вторжения насытили ожиданиями.

Как потом оказалось – пустыми.

Фрустрация военнослужащих аукнулась появлением термина "ухилянт" и ростом СЗЧ.

Стало понятно, что мы бежим бессрочно.

Единственное, что меняется, это дистанция между символическими привалами.

С каждым разом они становятся все короче.

Между моими "холмами" и "поворотами" теперь в среднем проходит не больше месяца.

Наша рота готовится к переезду – впереди у нас бои за Донбасс.

Поймал себя на мысли, что последний раз был в Краматорске весной 23-го.

Три года назад.

До войны в такой период обычно вмещалось две-три страны, несколько фотоальбомов, пара сердечных историй и новое место работы.

А за последние три года у меня поменялся разве что корч и количество седины.

Порой возникает ощущение, что последние четыре года выпало участвовать в реалити-шоу на выживание.

В конце каждого сезона твое участие продлевают еще на один год.

И кажется, будто все вокруг – одна большая девиация, и как только она закончится, то вернешься в довоенную норму.

А потом вспоминаешь, что довоенной реальности больше нет.

Мир менялся без твоего присутствия и пока ты приобретал новые квалификации, твои гражданские понемногу выветривались.

Послевоенная жизнь будет другой.

Послевоенный ты – тоже.

Все, чем ты тут занимался – для остальных не более, чем сайд-квест основного сценария.

Многие решили его пропустить.

Социологи говорят, что в феврале 22-го очереди в военкоматы состояли из тех, для кого ключевыми были ценности самовыражения.

Из тех, кому важно принимать решения и нести ответственность.

Поступать в соответствии с принципами и не уступать под давлением.

За последние четыре года все они успели мобилизоваться, а потому теперь реклама бригад, выстроенная на мотивации достижения, предлагающая "проявить себя" и "доказать себе", обращается к несуществующей аудитории.

С теми, кто остался, говорить нужно на языке рациональных аргументов, зарплаты и предсказуемости.

Что довольно непросто, если учесть, что у них перед глазами пример добровольцев первой волны.

Всех тех, кто больше всего ценил свободу – и в результате больше всех ее потерял.

Споры о качестве нашего общества теперь стали главным содержанием дискуссии.

Мы говорим о соотношении граждан и обывателей.

О балансе прав и обязанностей.

О количестве тех, кто живет взаймы и тех, кто тянет за себя и за других.

Но для окончательного вердикта нам не хватает главного.

Страны маминой подруги.

Чтобы сказать, что мы не сдали экзамен, нужно знать кого-то, кто сдал.

Страну, в которой оказалось больше небезразличных.

Больше неравнодушных.

Больше тех, кто готов был оставить старую жизнь и бессрочно надеть на себя форму.

Но в том и штука, что социология старой Европы намекает, что конкурентов у нас может не оказаться.

Что мы рискуем возглавить рейтинг.

Что наш уровень сопротивления может стать недостижимой мечтой для тех, кто десятилетиями привыкал, что безопасность дана им по умолчанию.

Вопрос лишь в том, как много окажется тех, кто сосредоточен на чем-то еще.

И может оказаться, что соотношение, которое мы считаем недостаточным, для наших соседей выглядит пределом мечтаний.

Недостижимым идеалом на случай вторжения.

Пока мы сетуем на количество ухилянтов – все остальные восхищенно следят за нашим количеством мобилизованных.

Когда наваливается соблазн разочароваться во всем – я думаю ровно об этом.

О том, что остальные могли не выстоять.

Что наше сопротивление – это повод для гордости, а не для уныния.

Мне, конечно, очень хотелось бы, чтобы соотношение граждан и обывателей у нас было иным – но для наших европейских соседей оно и сейчас может быть примером для подражания.

Правда все эти рассуждения будут иметь смысл, если мы выстоим.

Если дотянем до заморозки – без коллапса на фронте и обрушения обороны.

А потому к концу четвертого года все чаще ловишь себя на том, что война делает из тебя фаталиста.

Ты знаешь, что президент продолжит говорить с нацией о мире, а не о войне.

Что политики продолжат жить переизбранием, а не фронтом.

Что ухилянты придут на выборы, а не в военкоматы.

Что тыл до последнего будет стараться не смотреть вверх.

Мой следующий чекпоинт – это четвертая годовщина мобилизации.

До нее осталось бежать шесть недель.

Наше участие в сериале продлили на пятый сезон.

Павел Казарин.