«Я пыталась откреститься от своей нерусскости»: вымышленная история молодой тувинки, переехавшей в Москву
«Я пыталась откреститься от своей нерусскости»: вымышленная история молодой тувинки, переехавшей в Москву

«Я пыталась откреститься от своей нерусскости»: вымышленная история молодой тувинки, переехавшей в Москву

…Ага, я поняла ваш запрос.

Давайте тогда с вас и начнем, Аялга.

Расскажите о своих чувствах.

Все началось с того, что мама отдала меня в русскоязычный садик, потом — класс.

Позже я была ей очень благодарна, но тогда это стало своего рода водоразделом между мной и моими сверстниками.

Я долго размышляла над тем, почему так вышло.

Мы потребляем мир через язык, именно он — наш основной инструмент общения и восприятия.

Книги, кино, мультфильмы, подростковые журналы про звезд — почти все, откуда я впитывала культуру, общалось со мной на русском языке.

Мое лицо выглядело как смесь лиц моих многочисленных тувинских родственников, я жила в буддистской республике, в городе внутри горной котловины, ела тувинскую еду и отмечала с семьей Новый год по лунному календарю.

Но сделана я была все равно из русского языка.

А скажите, Аялга, как вы общались с родственниками друзьями? Были какие-то шероховатости в коммуникации на языковой почве?.

Родственники часто ворчали, что я совсем не знаю своего языка.

Что со мной сложно разговаривать, потому что я говорю на «умном русском».

Что тувинка должна знать тувинский язык.

Мне не нравилось это долженствование.

Я отвечала: «Я никому ничего не должна».

И они шли жаловаться моим родителям на мою невоспитанность и дерзость.

Чем больше я погружалась в книги, тем больше становилась пропасть между нами.

Мне казалось, мои родственники и знакомые — малообразованная деревенщина, с которой у меня почти нет ничего общего.

Я тогда думала: что, неужели так сложно просто хорошо учиться? Читать разные энциклопедии, интересоваться миром вокруг? Выучить грамматику русского языка и читать русскую и зарубежную литературу?.

Неудивительно, что они не принимали меня.

Я, в свою очередь, и не хотела быть принятой.

Тогда они не принимали меня еще больше.

Я решила, что уеду учиться в Москву и там буду своей.

Но, насколько я поняла из озвученного запроса, у вас не вышло.

Да, и почти сразу.

Я приехала в Москву как домой.

Думала, что познакомлюсь с людьми, чьим родным языком тоже был русский, и мы, объединенные этой общностью, быстро подружимся.

Забавно, но я даже почти забыла, что я тувинка.

Мне казалось, что я русская и вот я наконец на своем месте.

Знаете, ведь российская культура крайне мононациональна, кто бы что ни говорил.

Школьная литературная классика, кажется, почти полностью состоит из русских имен и фамилий, описаний русской жизни, культуры и истории.

В ней практически нет места другим национальностям, представляющим малые народности.

Нет, конечно, мы знаем Шаганэ и других восточных красавиц — объекты поэтического восхищения, муз русскоговорящих творцов.

Кто-то вспомнит айтматовскую «Джамилю» о жизни в киргизском ауле.

Но сколько их, таких джамиль? Классика российской литературы — это тексты, воспевающие многогранность русской души, силу русского человека и еще много других понятий, так или иначе связанных с разными сторонами русскости.

А кино? Любопытно, что в абсолютном большинстве советских фильмов главные герои и героини славянской внешности.

И это картины, снятые во времена Советского Союза, одной из главных идеологических концепций которого были дружба и братство народов.

Что уж тут говорить про современные российские фильмы.

Аналогично с музыкой.

Всю мою жизнь популярные, известные на всю страну музыкальные группы, певцы и певицы исполняли песни почти исключительно на русском языке.

Я не слышала на новогоднем концерте по телевизору песен на языке многочисленных народностей России.

Понимаете, культурная и медиасреда, воспитавшая меня, диктовала: нет в России другой культуры, кроме русской.

И я, переехав в Москву, кажется, в это поверила.

А в чем это проявлялось? Как вы это ощущали?.

Преимущественно в том, что я, как могла, отделяла себя от тувинской культуры и все больше ассоциировалась с русской.

Например, я втайне гордилась тем, что говорила на русском языке без акцента.

Да, внешность подставляла меня.

Мои узкие глаза, широкий нос на плоском лице, восточные скулы, темные волосы, смуглая кожа.

Я носила на себе печать своей республики, но у меня оставались голос и речь.

Окей, пусть меня сначала примут за мигрантку, но стоит им услышать мою речь, как они все поймут.

Мне казалось, если я буду очень умной, если буду говорить на красивом, чистом русском, если буду отлично знать историю России и разбираться в ее экономике, то будет уже неважно, какие у меня глаза и скулы.

Только кто я есть.

Знаете, на выходе из метро «Добрынинская» я почти всегда встречала нерусских парней, предположительно из бывших советских республик.

Не знаю, почему они всегда там стояли.

Но каждый раз кто-то из этих ребят обязательно пытался со мной заговорить: махал рукой, улыбался, обращался ко мне на языке, которого я не знала, но из-за явной принадлежности к тюркской группе могла примерно понять.

Я отшатывалась, хмурила брови, качала головой.

Я вас не понимаю.

Я не из ваших.

Как вы могли меня спутать.

Я местная.

Всего хорошего.

Но примерно так же я относилась к своим землякам в Москве.

Первые годы мои знакомые, одноклассники и приятельницы приглашали меня на разные азиатские землячества.

Это такие тусовки с музыкой, танцами и напитками для своих.

Люди из этнических регионов сплачиваются друг с другом, чтобы не чувствовать себя в чужой и безразличной Москве одинокими.

Все же общий язык, один на всех детский бэкграунд, религия, практически одинаковые семейные традиции и ритуалы, праздники и суеверия, множество вариаций узких глаз и лояльность к азиатской внешности — все это создавало для многих людей атмосферу домашнего уголка.

Безопасного пространства, где тебя поймут, примут, разделят твои переживания и боль.

Потому что у многих они были удивительно похожи.

Вам не хотелось испытать этого чувства единения с другими?.

Хотелось, но не с ними.

Чтобы максимально откреститься от своей нерусскости, я свела на нет почти все тувинские контакты.

Чтобы ничто и никто дополнительно не дискредитировало мою и без того нерусскую внешность.

Если копнуть глубже, мне казалось, что я как будто виновата в своей этничности.

И многие люди это подтверждали, сознательно или нет.

Некоторые просто относились ко мне пренебрежительно, другие совсем не обращали внимания.

Третьи могли, не стесняясь, назвать меня чуркой, узкоглазой, понаехавшей, китаезой и еще многими другими словами, которые я давно вспоминаю без каких-либо эмоций.

Разумеется, были и те, кто относился ко мне без националистических предубеждений и расистских предрассудков.

Но, как оказалось, адекватного большинства недостаточно, чтобы полностью компенсировать регулярные нападки ксенофобского меньшинства.

Со временем ощущение собственной второсортности проникает в тебя, как бы ты ни старалась от него скрыться.

Как вы проживали это внутри себя?.

Я подавляла это.

Нарастила броню из безразличия и снисходительности.

Уговорила себя быть выше этого.

Но было кое-что, что по-настоящему меня задевало.

Слова, легко пробивавшие мою ментальную защиту.

Что это были за слова?.

Как правило, гиперболизированные стереотипы о Тыве и тувинцах.

Но не только.

Истории — собственные и знакомых друзей знакомых — о тувинцах в армии, которые делают из подручных средств заточки, чтобы, если что, прирезать потенциальных обидчиков.

О тувинцах в разных городах, которые ходят повсюду группами, катастрофически плохо говорят на русском языке и чуть что готовы броситься в драку.

О столице Тывы Кызыле — самом криминализированном городе страны.

О том, что русских там дискриминируют, угнетают и просто ненавидят.

Что с наступлением темноты в городе нельзя выйти на улицу, потому что там вылезают черти, готовые прирезать человека в безлюдном переулке.

Желательно, конечно, русского.

Что тувинский народ малограмотен, необразован, дик и невежественен.

Что люди спиваются и в пьяных драках режут друг друга.

Что даже спят с ножами.

И вообще, где мой нож, я его, наверное, где-то спрятала, я ведь тувинка.

Интересно, что вас как будто не трогали оскорбления в адрес вас самой и вашего внешнего вида.

Но только если они не касались конкретно вашей национальности.

Да, потому что это все, что у меня оставалось моего.

Я тогда этого даже не осознавала.

Ну, то, что я хочу, чтобы это уважали.

Тогда мне хотелось, чтобы это хотя бы не унижали, понимаете.

Потому что это — то, от чего я избавиться не могла.

И еще я сразу вспоминала своих родителей и других родственников.

Как дедушка в моем детстве приносил мешки с куриными тушками, потому что на птицефабрике ему выдавали их вместо зарплаты.

Как мама привозила из командировок сладости, которые не продавались в нашей провинции, и я была самой счастливой.

Как отец на рассвете заваривал чай с молоком и первым делом угощал им духов природы.

Как все собирались на трехлетие ребенка, которое называется «дой» и знаменует, по буддистскому учению, становление из младенца человека.

И двух моих лучших подруг, которые были русскими.

В общем, много всего вспоминалось, от чего становилось тепло и хотелось улыбаться или смеяться.

Да, я не смогла там стать по-настоящему своей, но это не отменяло всего чудесного, что там было.

Правильно понимаю: получается, что вы отдали часть себя как бы в жертву, чтобы вписаться.

И вам становилось особенно больно, если кто-то эту и так оторванную часть — обоснованно или нет — дискредитировал?.

Пожалуй, да.

А как вы думаете, вы могли бы эту часть не отдавать в жертву?.

Хм, не знаю.

Мне кажется, это было невозможно или неизбежно.

Тыва, я хочу сейчас дать вам слово.

Я замечала, что по ходу рассказа Аялги вы несколько раз хотели что-то сказать, но сдерживались.

Спасибо, что не перебивали.

Прошу вас.

Я правда хотела кое-что сказать Аялге.

Знаешь, ты, может, мне не очень поверишь, но ты изначально родилась особенной.

Мне было очевидно, что ты не останешься здесь.

Что уедешь куда-то далеко, а потом еще дальше.

Что тебя ждет другая судьба, написанная на разных языках.

Думаю, твоя мама тоже это почувствовала.

Понимаешь, ты, как ты говоришь, «не вписалась» в местный социум не потому, что тебя в детстве отдали в русскоязычный садик, а потом в такой же класс.

А это тебя отдали в такой садик и класс, потому что ты уже была немного другая.

Не знаю, правда, меняет ли это для тебя что-либо.

Вы помните, в начале сессии я попросила вас сформулировать запрос, с которым вы пришли в психотерапию.

Аялга его озвучила как деколонизацию и переприсваивание своей этничности и отношений с вами.

Ее позиция на этот счет вполне понятна.

А что вы думаете по этому поводу?.

Ох, почти все время своего существования я была чьей-то колонией.

Тюркский, Уйгурский, Кыргызский каганаты, Древнехакасское государство, монгольские династии, Маньчжурская империя.

Захватчики сменяли друг друга, оставляя после себя археологическую память в виде многочисленных курганов с захоронениями, стел, предметов быта, человеческих и лошадиных скелетов и костей.

Все это сопровождалось стремительным развитием и распространением грамотности, буддистского учения, добычей полезных ископаемых, масштабным градостроительством, укреплением экономического и общественного строя, проведением новых торговых путей.

А также многочисленными восстаниями и бунтами местных племен, безжалостными военными погромами, уничтожением непокорных представителей, репрессиями и высылками бунтовщиков в далекие земли, уничтожением енисейской письменности.

Любая оккупация была периодом экстенсивного развития во множестве разных сфер, но в то же время и паразитированием на местном народе и его ресурсах.

Падение каждого режима приносило с собой краткий миг свободы и вместе с этим экономическое истощение, отбрасывало назад в развитии.

Очень многое из того прекрасного, что у меня есть сейчас, — наследие этого совокупного исторического опыта.

Вместе со всем ужасным, что тогда было абсолютно естественным: войнами, пленением народов, эксплуатацией рабского труда, массовыми убийствами, насаждением оккупационного уклада жизни.

Я не хочу ни в коем случае сейчас это нормализовывать, но и отрезать от себя это не могу.

Кто я, что я без этой истории и опыта?.

В середине двадцатого века свободная республика Танну-Тыва, обретшая независимость на короткие двадцать шесть лет, вошла в состав Советского Союза.

Местные власти в то время решили не заморачиваться с плебисцитом и предложили советскому правительству все ресурсы земли и народа в обмен на защиту и покровительство.

Очевидно, последнее означало принудительную русификацию отчеств, кириллизацию письменности, уничтожение буддистских храмов, репрессии монахов, коллективизацию скота, земли и остального имущества.

Что же.

Мне наивно верилось, что с окончанием советской эпохи все станет лучше.

Но сейчас я одна из самых бедных и малонаселенных территорий страны с крайне высоким уровнем безработицы и коррумпированности.

Что вы чувствуете, когда говорите об этом?.

И неизбежность.

И еще странным образом принятие.

Можете подробнее рассказать о последнем?.

Это, наверное, прозвучит по-старчески сентиментально.

Но, когда я смотрю на Аялгу, я думаю о том, что, не будь всего этого: постоянных оккупаций, нашествий и разорений, стремительного развития под руководством какого-то мудрого феодала, протектората сильных империй, гражданских войн и так далее, не было бы и ее.

Не то чтобы я сейчас говорю, что Аялга — результат этих войн.

Нет, я вообще не могу назвать себя приверженницей теории детерминизма.

Но я также не могу не признать, что это прошлое я исправить не в силах.

Может быть, я даже настоящее свое не в силах изменить, кто знает.

Но я чувствую, сколько в тебе, Аялга, боли, и мне печально от этого.

Я не могу ничего исправить, но я точно могу поддержать.

Знаешь, ты сказала: «Они не принимали меня» — и еще что-то про «почувствовать себя где-то своей».

Так вот, мне кажется, что для меня деколонизация начинается с того, чтобы ты приняла меня в себе.

Не чтобы тебя принимали, а чтобы ты приняла.

Мне кажется, когда ты начинаешь думать об этом и говорить, задаваться вопросами, делиться своей болью, искать решения — вот тогда ты начинаешь деколонизацию.

Деколонизировать себя — мне нравится, как развилась ваша мысль.

К сожалению, наше время подходит к концу.

Аялга, скажите, пожалуйста, как вы сейчас себя чувствуете? Кажется ли вам, что вы приблизились сегодня к решению своего запроса?.

Я… Мне, если честно, сложно сейчас сказать.

Почему-то все время подступают слезы.

Я точно чувствую некоторое освобождение.

Словно давление, которое я очень долго испытывала внутри, немного ослабло.

Как будто что-то важное произошло, но мне еще предстоит это осмыслить.

Понимаю вас, это абсолютно нормально.

Тыва, а как ваше самочувствие?.

Мне стало легче от того, что я смогла высказаться.

И я очень ценю то, что Аялга высказалась тоже.

Мне кажется, мы на каком-то интересном пути.

Я очень рада.

На этом мы сегодня закончим.

Спасибо вам обеим за проделанную работу.

Я считаю, у нас получилась очень продуктивная сессия.

Желаю вам приятной недели, и увидимся в следующий четверг.

Сборник рассказов «Сообщники» (Самокат, 2022).

Данхаяа Ховалыг.

Автор рассказа «Аялга».

Источник материала

Оригинальная версия

Поделиться сюжетом