Любовь на расстоянии: как родились и развились чувства де Мопассана и Башкирцевой
Любовь на расстоянии: как родились и развились чувства де Мопассана и Башкирцевой

Любовь на расстоянии: как родились и развились чувства де Мопассана и Башкирцевой

Ей даровал Господь так много!.

А Жизнь — крупинками считал.

О, звездная ее дорога!.

И Смерть — признанья пьедестал!.

Это стихотворение Марина Цветаева посвятила Марии Башкирцевой (1858–1884) — талантливой русской художнице, скульптору, литератору.

Мария прожила несправедливо мало — всего 26 лет, но успела просиять в художественном мире, а ее дневники были переведены и изданы во многих странах, ими восхищались Анатоль Франс, Велимир Хлебников, Валерий Брюсов, Илья Репин и особенно Марина Цветаева.

Мария родилась в Полтавской области, семь лет из своей короткой жизни прожила в Париже, была ученицей дивного Жюля Бастьен-Лепажа.

В 16 лет у нее обнаружили туберкулез, она начала медленно угасать.

За полгода до смерти Мария решилась написать своему любимому писателю Ги де Мопассану (1850–1893).

Он в то время тоже тяжело болел — сифилисом.

По всей видимости, болезни наложили отпечаток на их переписку — местами весьма желчную и печальную.

Была ли это со стороны Марии попытка завести большой роман или просто невинная игра, никто не знает.

Сохранилось несколько записей в ее дневнике о каком-то таинственном писателе, имя которого не называется: «Итак, мы опять в мире.

И затем, в „Голуа“ напечатана его великолепная статья.

Я чувствую, что смягчилась.

Удивительно! Человек, с которым я незнакома, занимает все мои мысли.

Думает ли он обо мне? Почему пишет мне?» На последнее письмо Мопассана она не ответила и увлеклась чтением Золя.

Неизвестно, встретились ли они.

Пишут, что Мопассан посетил могилу Марии и сказал: «Это была единственная роза в моей жизни, чей путь я усыпал бы розами, зная, что он будет так ярок и так короток!».

Эти несколько писем — настоящий роман, прекрасный своей недосказанностью.

Мария Башкирцева — Ги де Мопассану.

Март 1884.

Милостивый государь! Когда я читаю Вас, я испытываю почти блаженство.

Вы волнуете нас, рисуя движения души с тонкостью, столь глубоко проникающей в человеческую природу, что мы невольно узнаем в этом самих себя и начинаем любить Вас чисто эгоистической любовью.

Вы скажете: это фраза.

Не будьте же строги! Она в основе глубоко искренна.

Мне хотелось бы, конечно, сказать Вам что-нибудь исключительное, захватывающее дух, но это так трудно сделать.

Я тем более сожалею об этом, что Вы достаточно известный человек, и вряд ли я могу хотя бы мечтать о том, чтоб стать поверенной Вашей прекрасной души, — если только душа Ваша и в самом деле прекрасна.

Если же Вас вообще такие вещи не занимают, то я прежде всего жалею о Вас самом.

Я назову Вас тогда литературным фабрикантом и пройду мимо.

Уже год, как я собираюсь написать Вам, но… неоднократно мне приходила мысль, что я слишком возвеличиваю Вас, а потому не стоит труда браться за перо.

Но вот два дня тому назад я прочла в газете, что кто-то почтил Вас милым посланием, и Вы просите эту прелестную особу сообщить свой адрес, чтобы ответить ей.

Во мне тотчас заговорила ревность, меня вновь ослепило Ваше литературное дарование, — и я решилась.

Теперь выслушайте меня хорошенько.

Я навсегда останусь для Вас неизвестной (говорю это очень серьезно) и не захочу увидеть Вас даже издали — как знать: быть может, Ваше лицо, поворот Вашей головы не понравятся мне? Уверена только в одном, что Вы молоды и не женаты — два очень существенных пункта, даже в сфере туманных грез.

Но могу Вас уверить, что я обворожительно хороша.

Быть может, эта сладкая мысль побудит Вас ответить мне.

Мне кажется, что, если б я была мужчиной, я бы даже переписываться не захотела с какой-нибудь безвкусно и нелепо наряженной старой англичанкой… что бы об этом ни думала мисс Гастингс.

Ги де Мопассан — Марии Башкирцевой.

Март 1884.

Милостивая государыня!.

Мое письмо, очевидно, не оправдает Ваших ожиданий.

Мне хочется прежде всего поблагодарить Вас за доброе отношение ко мне и за Ваши милые комплименты по моему адресу, а затем побеседовать с вами благоразумно.

Вы просите у меня разрешения быть моей поверенной.

Во имя чего? Я Вас совершенно не знаю.

Вы незнакомка; характер, наклонности и все прочие Ваши качества могут совершенно не соответствовать моему интеллектуальному складу; с какой же стати я стал бы Вам рассказывать о всем том, о чем могу сказать лишь с глазу на глаз, в интимной обстановке, женщинам, являющимся моими друзьями? Не было ли бы это поступком легкомысленного и непостоянного друга?.

Разве таинственность переписки способна усилить прелесть отношений?.

Разве вся сладость чувств, связывающих мужчину и женщину (я говорю о целомудренных чувствах), не зависит прежде всего от приятной возможности видеться друг с другом, разговаривать, вглядываясь в собеседника, и мысленно восстанавливать, когда пишешь женщине-другу, черты ее лица, витающие между нашими глазами и листом бумаги?.

Но можно ли писать об интимных переживаниях, о самом сокровенном тому существу, чей физический облик, цвет волос, улыбка, взгляд тебе неизвестны?.

Ради чего рассказывать Вам, что «я сделал то-то и то-то», и сознавать в то же время, что это вызовет перед Вами, раз Вы меня совершенно не знаете, только слабое отражение малоинтересных вещей?.

Вы упоминаете о письме, полученном мной недавно, — оно было от мужчины, просившего у меня совета.

Вот и все.

Возвращаюсь к письмам незнакомок.

Я получил их за два года около пятидесяти или шестидесяти.

Могу ли я выбрать из числа этих женщин поверенную своей души, как Вы выражаетесь?.

Если они выразят желание показаться лично и познакомиться, как это принято в нашем простом буржуазном мире, тогда, пожалуй, могут еще установиться отношения дружбы и доверия.

В противном же случае к чему пренебрегать очаровательными подругами, которых знаешь, ради подруги, может быть, также очаровательной, но неизвестной, то есть такой, которая может показаться даже неприятной нашему зрению или нашему уму? Все это, может быть, не слишком вежливо, не правда ли? Но если бы я бросился к Вашим ногам, не сочли ли бы Вы меня неустойчивым в моих привязанностях?.

Простите меня, сударыня, за эти рассуждения, более присущие человеку здравого смысла, чем поэту, и считайте меня Вашим признательным и преданным Ги де Мопассаном.

Прошу прощения за помарки в моем письме; я не могу писать, не делая их, переписывать же письмо не имею времени.

Мария Башкирцева — Ги де Мопассану.

Март 1884.

Меня вовсе не удивляет Ваше письмо, милостивый государь, и я нисколько не домогалась того, что Вы, по-видимому, приписываете мне.

Но… прежде всего я не предъявляла к Вам требования сделать меня Вашей поверенной: это было бы слишком уж простодушно.

И если у Вас найдется досуг перечитать мое письмо, Вы убедитесь, что Вы не удостоили уловить с первого же взгляда иронического и непочтительного тона, принятого мною по отношению к себе самой.

Вы указываете мне также на пол вашего другого корреспондента.

Весьма благодарна Вам за это успокоение, но… право, оно было лишнее, так как моя ревность была чисто отвлеченного характера.

Ответить мне Вашим доверием, в уверенности, что я требую этого, так сказать, с места в карьер, значило бы остроумно посмеяться надо мной.

Признаюсь, если бы я была на Вашем месте, я бы так и сделала, ибо я бываю иногда очень весела.

Это, однако, не мешает мне часто бывать достаточно грустной, чтобы грезить об излияниях в письмах к неизвестному философу и разделять Ваши впечатления о карнавале.

Ваша хроника превосходна и глубоко прочувствована — два столбца, которые охотно прочитываешь три раза кряду.

Но… не в обиду Вам сказано, что за банальность эта история о старушке-матери, мстящей пруссакам!..

Что касается того, может ли тайна что-нибудь прибавить к прелести наших отношений, — все зависит от вкуса…Пусть это Вас не забавляет, прекрасно! Но меня… меня это чертовски забавляет.

Признаюсь в этом совершенно искренно, равно как и в том, что Ваше письмо, каково бы оно ни было, вызвало во мне чисто детскую радость.

И знаете, если это Вас не забавляет, то это только потому, что ни одна из Ваших корреспонденток не сумела Вас заинтересовать, — вот и все.

Если же и мне не удалось взять надлежащий тон, то я достаточно благоразумна для того, чтобы вам пожелать лучшего успеха в этом отношении.

Только шестьдесят писем? Я была уверена, что Вами в большей мере завладели… И Вы всем отвечали?.

Быть может, простота и безыскусственный тон моих писем заставили Вас счесть меня какой-нибудь юной сентиментальной особой или, что еще хуже, искательницей приключений… Такая мысль была бы для меня поистине мучительна.

Пожалуйста, не извиняйтесь за недостаток поэтичности, галантности и т.

Без сомнения, я написала Вам плоское письмо.

Я очень живо сожалела бы, если бы мы дальше первого шага не пошли.

Неужели мы на этом остановимся? Мне тем более было бы жаль, что у меня рождается глубокое желание доказать Вам в один прекрасный день, что я не заслуживаю быть Вашим 61-м номером.

Что же касается Ваших рассуждений, то они хороши, но исходят из ложных посылок.

Я прощаю их Вам, прощаю Вам даже Ваши помарки, старуху и пруссаков.

Будьте счастливы!.

Однако, если каких-нибудь двух-трех смутных указаний было бы достаточно, чтобы привлечь на свою сторону красоты Вашей старой души, уже лишенной чутья, то можно было бы, например, сказать: волосы — светло-русые, рост — средний, родилась между 1812 и 1863 годом.

А что касается нравственного облика… О нет.

Вам показалось бы, что я себя расхваливаю, и Вы вмиг догадались бы, что я родом из Марселя.

Простите за пятна, помарки, etc.

Ги де Мопассан — Марии Башкирцевой.

Март 1884.

Да, сударыня, второе письмо! Это удивляет меня.

Я чуть ли не испытываю смутное желание наговорить Вам дерзостей.

Это ведь позволительно, раз я Вас совершенно не знаю.

И все же я пишу Вам, так как мне нестерпимо скучно!.

Вы упрекаете меня за банальность образа старухи, отомстившей пруссакам: но все ведь на свете банально.

Кроме мысли, все фразы, все споры, все верования — все банально.

И не относится ли к числу самых доподлинных и мальчишеских банальностей переписка с незнакомкой?.

Короче говоря, по натуре я человек наивный.

Меня Вы более или менее знаете: Вы знаете, что делаете и к кому обращаетесь.

Вам говорили обо мне то или другое, хорошее или плохое — не важно.

Если Вы даже не встречались с кем-либо из моих знакомых — а знакомство у меня обширное, — то вы читали обо мне статьи в газетах, знаете о моем физическом и нравственном облике.

Словом, Вы забавляетесь, прекрасно сознавая, что Вы делаете.

А в каком положении я?.

Вы, правда, можете оказаться молодой и очаровательной женщиной, и в один прекрасный день я буду счастлив расцеловать Ваши ручки.

Но Вы также можете оказаться и старой консьержкой, начитавшейся романов Эжена Сю.

Вы можете оказаться образованной и перезрелой девицей-компаньонкой, тощей, как метла.

А в самом деле, не худая ли Вы? Не слишком, не правда ли? Я был бы в отчаянии, если бы мне пришлось иметь дело с тощей корреспонденткой.

Незнакомкам ни в чем не доверяешь.

Я уже попадался в уморительные ловушки.

Однажды целый пансион молодых девиц завел со мной переписку при содействии младшей учительницы.

Мои ответы переходили из рук в руки во время уроков.

Хитрость была забавна и рассмешила меня, когда я узнал о ней от этой самой младшей учительницы.

Светская ли вы женщина? Сентиментальны ли вы, или просто романтичны, или, может быть, Вы всего-навсего скучающая особа и желаете развлечься? Но, видите ли, я ни в коем случае не принадлежу к числу тех людей, которых Вы ищете.

Во мне нет ни на грош поэзии.

Я отношусь ко всему с одинаковым безразличием и две трети своего времени провожу в том, что безмерно скучаю.

Последнюю треть я заполняю тем, что пишу строки, которые продаю возможно дороже, приходя в то же время в отчаяние от необходимости заниматься этим ужасным ремеслом, которое доставило мне честь заслужить Ваше — моральное — расположение.

Вот Вам и мои признания.

Что Вы о них скажете, сударыня?.

Вы, должно быть, найдете меня очень бесцеремонным — прошу прощения.

Когда я пишу Вам, мне кажется, что я иду по мрачному подземелью, боясь оступиться в какую-нибудь яму под ногами.

И я наугад постукиваю палкой, чтобы прощупать почву.

Какие духи Вы предпочитаете? Вы гурманка? Какой формы Ваше ухо? Каков цвет Ваших глаз? Не музыкантша ли Вы?.

Не спрашиваю Вас, замужем ли Вы.

Если да, Вы ответите мне нет.

Если нет, ответите да.

Целую ваши ручки, сударыня,.

Ги де Мопассан.

Мария Башкирцева — Ги де Мопассану.

Март 1884.

Вы смертельно скучаете? Ах, какой Вы жестокий!!! Вы это говорите для того, чтобы не оставить мне никаких иллюзий насчет мотива, которому я обязана Вашим посланием.

К слову сказать, оно явилось в благоприятный момент и очаровало меня.

Это правда, что меня все это забавляет, но неправда, что я Вас знаю настолько, как Вы предполагаете.

Клянусь, что понятия не имею ни о цвете Ваших волос, ни о Вашем росте, ни о чем другом и что как частного человека я вижу Вас только в строках, которыми Вы меня удостаиваете, да еще сквозь ухищрения и позы, которые Вы принимаете.

И, однако, должна Вам сказать, что для маститого натуралиста Вы, право, не так уж и глупы.

Я в ответ наговорила бы Вам бездну комплиментов, если б меня не удерживало самолюбие.

Я не хочу, чтобы Вы думали, что я вся излилась в этих признаниях.

Покончим сначала с банальностями, ибо Вы их немало нагромоздили.

Вы правы… если говорить вообще.

Но истинное искусство в том именно и заключается, чтобы заставлять проглатывать банальности, не переставая очаровывать, как это делает природа с ее извечным солнцем и предвечной землей, с людьми, скроенными по одному шаблону и одушевленными почти одними и теми же чувствами… Но… существуют же музыканты, которые владеют всего несколькими тонами, и художники, у которых на палитре всего какая-нибудь пара красок!.

Впрочем, Вы это знаете лучше меня и хотите только заставить меня позировать перед Вами.

Скажите, как это лестно!..

Банальность, пусть так!.

Старуха с пруссаками в литературе, Жанна д’Арк в живописи, пусть!..

Действительно ли Вы твердо уверены, что какой-нибудь лукавец (так ли я выразилась?) не открыл бы в этой сфере новой и будящей стороны?.

Очевидно, что как еженедельная хроника Ваша вещица даже очень хороша, но что я о ней думаю… А все прочие банальности по поводу Вашей тяжелой профессии? Вы меня принимаете за буржуазную даму, которая считает Вас поэтом, и стараетесь просветить меня на этот счет.

Жорж Санд уже некогда хвастала тем, что пишет ради денег, а трудолюбивый Флобер плакался на свои чрезмерные творческие муки.

И что же?.

Страдания, на которые он жалуется, действительно чувствуются читателем.

Бальзак никогда на это не жаловался и всегда с энтузиазмом относился к тому, над чем собирался работать.

Ну а относительно того, чтобы продавать свои строки подороже, то я нахожу, что это очень хорошо, ибо никогда еще не было истинно блестящей славы без золота, как это и говорит еврей Баарон, современник Нова (см.

отрывки, собранные ученым Шпицбубе в Берлине).

И еще я Вам скажу: все выигрывает в хорошей оправе — красота, гений и даже вера.

Разве не явился Господь самолично, чтобы объяснить своему слуге Моисею орнаменты ковчега и приказать ему, чтобы херувимы, которые должны охранять ковчег по бокам, были сделаны из золота и отменной работы.

Итак, вот оно что: Вы скучаете, Вы ко всему относитесь безразлично, у Вас нет ни на грош поэзии!.

Неужели Вы думали меня этим испугать?.

Я вижу Вас отсюда.

У Вас должен быть довольно большой живот, коротенькая жилетка из материи неопределенного цвета, и последняя пуговица непременно должна быть оторвана.

Одного я только не понимаю: как Вы можете скучать? Я бываю иногда грустна, придавлена или гневна, но скучать… никогда.

Вы не тот человек, которого я ищу? Какое несчастье! (Вот она, консьержка!) Не будете ли Вы так любезны объяснить мне, каков он должен быть, этот искомый человек?.

Я никого не ищу, милостивый государь, я держусь того мнения, что мужчины должны быть не более как аксессуарами для сильных женщин (вот она — сухая старая дева!).

Затем отвечу Вам на Ваши вопросы с глубокой искренностью, ибо я не люблю потешаться наивностью гениального человека, который дремлет после обеда в своем кресле, с сигарой во рту.

Худа? О нет, но и не толста ничуть.

Светская, сентиментальная, романтическая? Но как Вы это понимаете? Мне кажется, все это отлично может ужиться рядом в одном и том же человеке: все зависит от момента, случая, обстоятельств.

Я оппортунистка и в особенности подвержена моральным заразам; таким образом, может случиться, что и у меня вдруг не хватит поэтического чутья, точь-в-точь как у вас.

Каким ароматом я благоухаю? Ароматом добродетели.

Вульгарных благоуханий, иначе говоря, духов, я не признаю.

Да, я люблю хорошо поесть, или, вернее, я в этом пункте даже прихотлива.

У меня маленькие, немного неправильной формы уши, но красивые.

Глаза серые.

Да, я музыкантша, но не такая отличная пианистка, какова, по всей вероятности, Ваша учительница.

Если бы я была замужем, разве осмелилась бы я читать Ваши ужасные книги?.

Довольны ли Вы моим послушанием? Если да, оторвите от жилетки еще одну пуговицу и думайте обо мне, когда сгущаются сумерки.

Если нет… тем хуже! Я нахожу, что дала Вам достаточно в ответ на Ваши лживые откровения.

Осмелюсь спросить, кто Ваши любимые композиторы и художники?.

А что, если б я оказалась мужчиной?.

Георгий Гупало «Написанные в истории: Письма, изменившие мир».

В книге приведены малоизвестные детали биографий выдающихся людей, собраны их письма.

Отбор — очень авторский и личный, но многие из этих писем оказались вписанными в историю, а некоторые повлияли на нее.

В каждом письме — и в личном, и в дружеском, и в деловом — пульсирует жизнь.

В них — любовь, дружеские чувства, страсть, разочарование, гнев, умиротворение, слезы, боль, трепет, радость.

В них — мысли, которые владели теми, кто водил пером.

За каждым письмом стоит личность отправителя и адресата.

Книга на сайте издательства «Альпина Паблишер».

Узнать цену.

Источник материала

Оригинальная версия

Поделиться сюжетом