Страна невозможных одновременностей. Почему Украина воспроизводит систему, которую ненавидит

15 августа 2026 года я увидел фотографию, которую до сих пор не могу забыть. Спасатель в Марганце держит на руках обгоревшее тело трехмесячного мальчика. Ночью российские ударные дроны попали в жилую многоэтажку. Начался пожар. Ребенок погиб. Еще одиннадцать человек получили ранения, среди них двое детей. Это фото страшно даже открывать. Но, пожалуй, именно поэтому от него не стоит отводить глаза. Четыре с половиной года большой войны. Буча. Мариуполь. Погибшие дети. Разрушенные города. Военные, которые отдают здоровье и жизнь, чтобы у этой страны вообще было завтра.

И рядом — Украина невозможных одновременностей. По результатам опроса SOCIS, проведенного 28 июля — 2 августа 2026 года, высокий уровень коррупции на государственном уровне возглавил список факторов, которые наиболее негативно влияют на ситуацию в стране: его назвали 49,3% респондентов. Постоянные атаки российских дронов и ракет на объекты инфраструктуры оказались на втором месте — 44,6%. Мы обожаем ВСУ — и ненавидим ТЦК, то есть структуры, которые должны комплектовать эти самые ВСУ. Нам критически не хватает людей — и в то же время у нас почти 290 тысяч уголовных производств за СОЧ и дезертирство, зарегистрированных с начала полномасштабного вторжения до сентября 2025 года. Это не 290 тысяч установленных дезертиров: производства и люди — разные массивы. Но масштаб явления таков, что в 2026 году государство запустило отдельный упрощенный механизм возвращения из СОЧ.

Мы хотим, чтобы коррупционеров сажали. Кто-то в комментариях требует для них чуть ли не расстрелов во время войны. И в то же время существует спрос на «решить вопрос» с воинским учетом, бронированием, ВЛК, государственной должностью, тендером, судом, справкой. Мы требуем одинаковых правил — и ищем исключение, как только правило приходит лично к нам.

Один человек. Один день

Представим себе вполне приличного украинского человека. Ночью он с детьми сидит в коридоре или спускается в укрытие, пока над городом летят российские ракеты и «шахеды». Он ненавидит Россию, донатит ВСУ и искренне желает победы Украине.

Днем этот же человек находит знакомого, который поможет «решить вопрос» с ТЦК, бронированием, ВЛК или другим персональным исключением из общего правила. А вечером открывает Facebook или YouTube и смотрит очередную серию нашего бесконечного политического сериала: кому объявили подозрение, где нашли мешки денег, что там Миндич, Ермак или очередной топ-чиновник. И искренне возмущается: как можно воровать во время войны?

Более того, это может быть журналист, общественный деятель, ученый, интеллектуал — человек, который вечером профессионально расследует коррупцию наверху, а днем пользуется своим маленьким неформальным исключением внизу. Он не обязательно лицемерит. Может быть, он действительно не видит противоречия. Ермак или Миндич для него — коррупция. Собственное «порешать» — сложные жизненные обстоятельства.

И все это не три разных украинца. Это может быть один человек в течение одних суток. Как все это сочетается в одной голове?

«Амбивалентность» — слишком невинное слово

В начале года психолог Светлана Чунихина в статье для ZN.UA «Между быть и казаться: противоречивое сознание украинцев в период катастрофы» показала один из механизмов этого противоречия. 58,5% опрошенных соглашались, что тех, кто избегает мобилизации, можно понять, ведь никто не хочет умирать. В то же время 39% поддержали суждение, что мужчинам стыдно прятаться от мобилизации. И между этими ответами была положительная связь: противоположные установки могут жить в одном человеке.

Слово для этого давно существует — амбивалентность. Светлана Чунихина не придумывает его, ее заслуга в другом: она показывает, как такое противоречивое сознание работает в украинском обществе во время катастрофы. Но здесь мне хочется сделать следующий шаг. Потому что «амбивалентность» звучит почти нейтрально — как интересный способ психики пережить когнитивный диссонанс. В воюющей стране последствия этой амбивалентности вовсе не нейтральны.

Они материализуются. В людях, которых нет в подразделениях. В СОЧ. В купленных исключениях. В украденных бюджетах. В уничтоженном доверии. Во все большем принуждении, которым государство пытается компенсировать все меньшую готовность сотрудничать. В более слабой способности страны воевать с противником, у которого значительно больший человеческий и материальный ресурс.

Поэтому я называю это состояние токсичной амбивалентностью: человек живет в несовместимых моральных позициях, не видит их одновременно и каждый раз переходит в ту, которая в конкретный момент обслуживает его частный интерес.

«А мы покупаем или продаем?»

Есть старый анекдот. Человека спрашивают: «Сколько будет два плюс два?». Он уточняет: «А мы покупаем или продаем?». Смешно именно потому, что ответ зависит не от истины, а от выгоды.

Попробуем нарисовать этот способ мышления как одну горизонтальную ось — X. На одном ее конце X+: что я могу получить, сохранить, присвоить? На другом X−: чего я могу избежать, не отдать, оттолкнуть от себя? Это не психологическая теория, а моя авторская модель — максимально упрощенная карта механизма.

Чужая взятка — преступление. Моя — «пришлось договориться». Чужой кум — кумовство. Мой — проверенный человек. Другой должен выполнять долг. У меня — особые обстоятельства. X+ и X− кажутся противоположностями, но вращаются вокруг одного центра: меня.

Попандопуло из «Свадьбы в Малиновке», раздавая чужое имущество, раз за разом проверял: «Я себя не обделил?». В этой комической фразе — почти совершенная формула туннеля X. Не «что правильно для целого?», а «не остался ли я в минусе?».

Раковая клетка

В масштабе общества такая логика напоминает раковую клетку. Она не прилетела с Марса — это часть собственного организма. Она питается его кровью, пользуется его ресурсами, но перестает соотносить свое воспроизводство с жизнью целого. Ее логика проста: максимум ресурса — мне.

Именно поэтому воин и раковая клетка для меня — два противоположных способа отношения части к целому. Воин способен сказать: если понадобится, я отдам здоровье, время, комфорт, а иногда и жизнь, чтобы жило целое. Эгоистичная клетка действует наоборот: пусть целое платит, чтобы сохранить меня.

Между этими полюсами сегодня живет украинское общество. Один гражданин отдает государству годы жизни. Другой покупает у него персональное исключение. Один чиновник ворует миллионы. Другой берет тысячи за «решение вопроса». Гражданин платит. И каждый может искренне желать Украине победы.

Организм героически воюет. Но организм болен.

«Моя прелесть»

Пожалуй, самый точный образ этой болезни дал не учебник психологии, а Толкин. Украина прошла через Бучу, Мариуполь, разрушенные города, погибших детей, сотни тысяч человеческих трагедий. Мы словно Фродо, который после страшного пути наконец добрался до Ородруина. Мы знаем, что Кольцо нас убивает. Мы ненавидим его. Требуем его уничтожить.

А потом Кольцо оказывается в моей руке — и вдруг: «Моя прелесть». Коррупция в Украине парадоксальным образом может быть одновременно дьяволом, которого все проклинают, и маленьким богом, которому поклоняются, когда он исполняет личное желание.

Выйти из туннеля

Проблему, созданную колебанием между X+ и X−, невозможно решить выбором «правильного X». «Коррупция — зло» — еще не выход. «Посадим всех коррупционеров» — тоже. «Выбираем честного президента» — тоже. Это могут быть правильные требования, но само сознание способно оставаться в том же туннеле: сегодня я ненавижу чужое исключение, завтра пользуюсь своим.

Нужна вторая координата — условная ось Y. Я называю ее рефлексивной субъектностью: способностью увидеть одновременно не только внешний мир, но и собственные противоречивые мотивы. Не «я не боюсь», а «я вижу свой страх». Не «мне ничего не нужно», а «я вижу свою выгоду». Не «они коррупционеры», а «я вижу тот же принцип исключения и в них, и в себе».

Это похоже на возвращение чувствительности онемевшей конечности. До этого она как будто жила отдельной жизнью. Теперь я снова ее чувствую — и могу ею управлять. Осознанная амбивалентность уже начинает переставать быть амбивалентностью: противоречивые части попадают в общее поле сознания, Тень становится видимой, человек возвращает себе целостность.

Интересно, что очень древний язык йоги описывал структурно схожую проблему через пару rāga и dveṣa. В «Йога-сутрах» Патанджали 2.7–2.8 это тяга к приятному и отталкивание неприятного. Для нашей модели параллель почти буквальна: X+ тянется к желаемому, X− отталкивает нежелательное. Свобода начинается не тогда, когда человек перестает хотеть или бояться, а когда желание и страх перестают незаметно управлять им.

Агент Смит живет не только на Банковой

Теперь увеличим масштаб. В «Матрице» агент Смит мог появиться через любого человека, подключенного к системе. Для меня это точная метафора: агент Смит — не отдельная категория плохих людей. Это режим поведения, который может активироваться в любом, когда личный интерес совпадает с потребностью системы защитить исключение, потому что «сон разума рождает чудовищ».

Мы уже видели, как такая система защищает себя. Исследование ZMINA свело в один массив 29 случаев давления на антикоррупционных деятелей в 2025–2026 годах: уголовные производства, обыски, давление на близких и другие повторяющиеся практики. В августе НАБУ сообщило, что в рамках операции «Форрест Гамп» расследует схему, в которой, по версии следствия, 150 млн грн легализовали для внесения залога за экс-министра энергетики Германа Галущенко. Окончательные выводы здесь, конечно, будет делать суд.

А внизу той самой пирамиды ГБР в июле сообщило о схеме, где за 2,5 тыс. долл. военнообязанным помогали убрать статус нарушителя из «Оберегу», пройти процедуры без риска мобилизации и получить время для бронирования. Есть чиновник. Есть посредник. Но есть и клиент, который покупает персональный выход из общего правила.

Если сейчас читатель уже перебирает знакомых, которые отлично подходят под это описание, стоит остановиться. Я пишу не только «о них». Я пишу о самом неприятном — честно посмотреть в зеркало. Потому что Y начинается именно там, где мы перестаем видеть Тень исключительно в другом.

«Я себя не обделил» в масштабе государства

То, что происходит внутри одного человека, повторяется на уровне общества. Миллионы маленьких «я себя не обделил» создают культуру частного исключения. Культура создает правила социального отбора. А наверху тот же принцип получает доступ к бюджетам, кадровым назначениям, силовым структурам и государственным предприятиям.

Коррумпированная власть — это «я себя не обделил», умноженное на государственный ресурс. Это не значит, что гражданин, давший взятку за справку, юридически или морально равен чиновнику, ворующему миллионы. Чем больше власть, тем больше ответственность. Но алгоритм может быть тем же: общее правило правильно, пока оно не становится на пути моей выгоды.

Отсюда и политический круговорот. Старая власть становится X−: коррупционеры, лжецы, негодяи. Появляется новый спаситель — X+: он придет и всех посадит. Через несколько лет бывший X+ превращается в новый X−, а общество ищет следующего спасителя. Мы меняем людей, не замечая механизма, который снова их производит.

Общество частных исключений порождает власть исключений системных.

А что дальше?

Недавно я смотрел беседу четырех умных украинских журналистов о нынешнем кризисе власти. Они хорошо видели диагноз: монополизация, коррупция, лояльность вместо профессиональности, слабость институций, необходимость диверсифицировать власть. И разговор снова и снова упирался в самый сложный вопрос: а что дальше после правильно поставленного диагноза?

Я предлагаю не «теорию всего», а модель, которую стоит проверить на прочность. Антикоррупционные органы, независимые суды, журналистские расследования, прозрачные процедуры и неотвратимость наказания — необходимые институциональные инструменты. Так же нужна тщательно выписанная, общественно обсужденная и принятая государственная антикоррупционная стратегия. Они позволяют выявлять коррупцию, наказывать за нее и ограничивать возможности системы пожирать общественный ресурс. Но ни одна государственная стратегия не сработает, если общество будет воспринимать борьбу с коррупцией как работу, которую кто-то должен выполнить вместо него. Проблема начинается тогда, когда государственную стратегию отделяют от личного поведения: от институций требуют одинаковых правил, оставляя за собой право на исключение. Можно блестяще разоблачать одного агента Смита за другим — и годами не задавать вопрос, почему Матрица продолжает их производить.

Стратегический вопрос лежит на другой оси. Для чего вообще существуют НАБУ, суд, государство, армия, журналистика? Не ради самих себя и даже не ради абстрактной «борьбы с коррупцией». Они подчинены высшему благу — жизни, свободе, справедливости и способности общества сохранять себя как целое. И именно здесь начинается Y — способность человека соотносить собственный страх, желание и выгоду с благом целого. Институция может заставить меня не брать чужое из-за страха наказания. Субъектность позволяет мне понять, почему я не должен его брать даже тогда, когда никто не видит.

Особая ответственность здесь лежит на интеллектуальном, пассионарном меньшинстве — журналистах, ученых, военных, предпринимателях, деятелях искусств, людях, способных подняться над бесконечным колебанием X+ и X− и увидеть систему как целое. Не потому, что они «лучше народа». А потому, что способность видеть причинные связи создает ответственность за то, чтобы объяснять их, искать стратегическое видение и формировать язык, на котором общество сможет осмыслить само себя. Если мы уже видим не просто очередной симптом, а механизм болезни, недостаточно всю жизнь блестяще описывать новые тела.

Следующий президент не прилетит с Марса

Украине нужны расследования. Нужны НАБУ и САП. Нужны суды, конкуренция, смена людей и посадки тех, чью вину докажет суд. Можно сменить Кабмин, руководителя офиса президента, президента. И все это в определенный момент может быть необходимым.

Но следующий президент не прилетит с Марса. Следующие министры, генералы, прокуроры, судьи и депутаты снова выйдут из этого самого общества.

Поэтому главный вопрос украинской демократии сегодня — не только «кого нужно убрать?» и даже не «кого мы выберем в следующий раз?». Вопрос гораздо неприятнее.

Какое общество породит следующую украинскую власть?