Хоррор снова хочет быть страшным: как жанр устал от своей респектабельности

Хэллоуин для всех поклонников кино давно ассоциируется с жанром хоррора. Медиа готовят рейтинги лучших фильмов, сети кинотеатров устраивают традиционные показы «Ночи ужасов». Однако проблема жанра в том, что современные хорроры все реже пугают. За последнее десятилетие «возвышенный хоррор» (elevated horror) научился говорить о травме, переживании горя, гендере и социальных проблемах, но в то же время стал слишком респектабельным и начал стесняться своей жанровой природы — дурного вкуса, телесности, черного юмора и гиньольного безумия. Не поэтому ли лучшие фильмы ужасов последних лет снова возвращают нам не только смысл, но и удовольствие от страха?

Почему хорроры перестали нас пугать

Хоррор перестал пугать не потому, что мы привыкли к ужасам — просто сам жанр начал бояться выглядеть хоррором. Современный фильм ужасов сам по себе может быть очень хорошо сделанным: режиссерски точным, актерски убедительным, визуально сильным, тематически амбициозным, иногда действительно умным. Он может поражать нас композицией кадра, метафорами, психологией, социальной проблематикой, но в то же время не справляться со своей главной задачей — как следует напугать зрителя. Стивен Кинг как-то заметил, что высшим профессиональным триумфом для него как писателя-хоррормейкера было бы довести читателя до сердечного приступа.

Кроме желания встряхнуться от хорошей порции адреналина, мы смотрим хорроры ради отвращения, нервного смеха, физического дискомфорта, а главное — ощущения, что фильм вот-вот переступит какую-то недопустимую грань. Но жанр перестал быть бесстыдным.

После прорыва арт-хорроров на рубеже 1960–1970-х, когда такие фильмы, как «Ребенок Розмари» (1968), «Экзорцист» (1973) и «А теперь не смотри» (1973) стали большими культурными событиями и кассовыми хитами, фильмы ужасов только за последние десять лет снова завоевали уважение критиков и фестивальный статус, привлекли больших актеров и заслужили серьезные рецензии. Однако жанр неизбежно расплатился за эту респектабельность частичной утратой своей ярмарочной, балаганной природы.

Как хоррор превратился в сеанс психоанализа

Главный враг этого жанра сегодня — не клише, а респектабельность. Великие хорроры никогда не боялись выглядеть глуповато: Кожаное лицо выплясывал на дороге с бензопилой, кровать Риган гротескно тряслась, Брюс Кэмпбелл сражался со своей рукой, мертвецы у Ромеро одновременно были страшны и нелепы. Ужас возникает, в частности, из ощущения, что и сам фильм утратил контроль над собой. Но современный «возвышенный хоррор» слишком часто сохраняет безупречную серьезность — режиссер больше боится выглядеть смешным, чем напугать зрителя.

Обретя респектабельность, жанр превратился из искусства переживания в искусство дешифрования. Раньше первичная реакция была телесной: вздрогнуть от неожиданности, закрыть глаза, отвернуться или рассмеяться, чтобы снять напряжение. Теперь зритель уже понимает правила игры и берется интерпретировать увиденное на экране. Сверхъестественное существо, например, может материализовать переживание потери, старение и деменцию, чувство вины, страх взросления, расизм и социальное подчинение и тому подобное. Просто неисчерпаемый материал для диссертаций.

Так вместо жертвы фильма — а хороший хоррор должен проехаться по своему зрителю катком — зритель превращается в его интерпретатора. Фильм ужасов должен быть страшным именно потому, что его создатели не все нам объясняют. Как только жанровое кино начинает что-то доказывать зрителю, жанр превращается из переживания в аргумент, а метафора — в инструкцию по эксплуатации фильма.

Объяснение — природный враг страха: еще Хичкок говорил, что догадываться куда интереснее, чем знать наперед. Но современная франчайзинговая культура патологически не терпит белых пятен: происхождение демона, детство убийцы, правила проклятия, тайная правительственная организация и тому подобное — все должно быть тщательно разжевано до консистенции детского пюре. Но понять монстра — это первый шаг к тому, чтобы перестать его бояться.

Кроме того, хоррор забыл, что тело не обязано быть метафорой. В жанре всегда было непристойное удовольствие от самой материальности тела: кожа рвется, кости ломаются, кровь течет, человек превращается в кусок мяса. Дэвид Кроненберг умел вложить в такое кино философию, но сначала он показывал нам искалеченное тело. Собственно говоря, именно поэтому «Субстанция» (2024) Корали Фаржа стала таким мощным культурным событием.

И стыдно, и смешно

Когда хоррор вслед за остальным голливудским кино перешел на драматургию травмы, из уравнения вполне естественно исчез юмор: есть вещи, над которыми неприлично смеяться даже самым отбитым авторам. Но, отказавшись от черного юмора, хоррор продолжал терять себя по частям, словно какой-то приблудный зомби.

В классических фильмах ужасов юмор разряжал напряжение — обычно прямо перед тем, как на экране происходило что-то по-настоящему ужасное. Это один из базовых приемов саспенса: дать зрителю расслабиться, чтобы следующий удар по психике оказался сильнее.

Однако черный юмор в хорроре может работать и как дополнительный источник эмоциональной дезориентации зрителя, сочетая реакции, которые обычно не совпадают. Это когда зрителю одновременно смешно, страшно и не по себе, из-за чего он теряет привычную эмоциональную опору. Именно так устроен финальный ужин в классической «Техасской резне бензопилой» (1974), и именно этот фарс делает все происходящее еще более жутким. Вторая часть «Зловещих мертвецов» (1987), по сути, — сплошной кровавый слэпстик, причем первую треть фильма Брюс Кэмпбелл почти в одиночку разыгрывает как немую комедию.

Среди режиссеров «возвышенного хоррора» этот принцип хорошо понимает Ари Астер. До боли неловкая, абсурдная и в то же время жуткая сцена ритуального секса Кристиана в «Солнцестоянии» (2019) уже вошла в учебники.

А самый радикальный пример хоррора, построенного на черном юморе, снял на родине «испанского стыда» режиссер Кайе Касас. Его «Журнальный столик» (2022) превращает обычные бытовые сцены в невыносимую комедию неловкости. Зритель смеется — и почти сразу ему становится стыдно за свой смех, словно он вдруг осознает себя соучастником происходящего. Похоже, кринж наконец-то возвращается как полноценный жанровый инструмент.

Дело плохого вкуса

Плохой вкус — не эстетический недостаток хоррора, а один из его важнейших инструментов. Хороший вкус предполагает границы: зритель примерно понимает, что именно приличное кино себе не позволяет, а жанр рождается там, где эта уверенность пропадает. Когда фильм демонстративно нарушает правила приличия, возникает ощущение, что прежних договоренностей между ним и зрителем больше нет — а значит, сложно предсказать, как далеко готов зайти сам фильм.

Современный хоррор слишком спешит стать социально значимым и интеллектуально респектабельным — еще до того, как успеет как следует напугать. Во многом это стало следствием успеха фильма «Прочь» (2017) Джордана Пила, который напомнил, насколько мощным социальным высказыванием может быть фильм ужасов — и в то же время сделал эту амбицию почти новым стандартом «возвышенного хоррора». С тех пор политическая, социальная и психоаналитическая содержательность стала для него чуть ли не обязательной. Однако фильм «Прочь» так сильно повлиял на зрителей именно потому, что в первую очередь был великолепно снятым жанровым фильмом, который, помимо всего прочего, содержал политическое высказывание.

Отсюда и почти обязательное сегодня стремление объяснить зрителю, что настоящий монстр прячется вовсе не в подвале и не за дверью спальни — на самом деле это расизм, патриархат, непрожитое горе, капиталистическая эксплуатация, страх материнства или семейная травма. Так вслед за диссертацией хоррор из ночного кошмара превратился в колонку мнений.

Респектабельность изменила даже социальный ритуал просмотра фильмов ужасов: исторически это был коллективный акт плохого поведения. Обычно хорроры смотрели на полуночных сеансах в грайндхаусах, дешевых залах для показа эксплуатационного кино, и в автокинотеатрах, где публика могла вволю наслаждаться чрезмерностями зрелища: кричать, смеяться, комментировать фильм. Это было кино, которое не требовало почтительной тишины и хороших манер — напротив, оно провоцировало зал на физическую реакцию и превращало сам просмотр в часть аттракциона. (Кстати, с появлением домашнего видео новые фильмы ужасов так же часто смотрели небольшой компанией.)

А просмотр «возвышенного хоррора» требует от зрителя почти музейной дисциплины: сидеть тихо, следить за композицией кадра, монтажом и тем, как режиссер выстраивает мизансцены, к тому же правильно считывать все аллюзии, а после сеанса обсуждать травмы персонажей.

Иногда они возвращаются

Впрочем, радует, что маятник современного хоррора действительно качнулся в обратную сторону. Зрителю снова хочется ощутить фильм ужасов почти физически — чтобы он ошеломлял и пугал. В 2025 году продюсер Саманта Дженнингс, которая вместе с Кристиной Сейтон стояла за такими жанровыми хитами, как «Два, три, демон, приди!» (2022) и «Верните ее» (2025), призналась в интервью Variety, что зритель начинает уставать от «возвышенного» жанра.

И кассовые сборы только подтверждают этот сдвиг. «Ужасающий 3» (2024) — намеренно примитивный в своей жестокости, почти демонстративно лишенный психологических оправданий кровавый слэшер — при бюджете около 2 млн долл. заработал почти 100 млн. «Пункт назначения: Кровные узы» (2025) стал самым кассовым фильмом всей франшизы, хотя его главный аттракцион все тот же, что и двадцать лет назад: смерть, изобретательно поставленная как сложный цирковой номер, и мучительное ожидание, когда и каким не менее причудливым образом следующий персонаж отправится на тот свет.

Даже Осгуд Перкинс после неспешного, атмосферного «Собирателя душ» (2024) снял дерзкую «Обезьяну» (2025), наполненную кровью и черным юмором.

Это не значит смерть «возвышенного хоррора». Скорее, зрители устали от фильмов ужасов, которые все чаще подменяют жанровую силу потребностью доказать свою интеллектуальную и социальную значимость. А хочется просто отдаться непристойному, дерзкому и смешному аттракциону, от которого немного неловко за собственное удовольствие, — снова вздрогнуть от неожиданности, выдохнуть с облегчением и от души посмеяться вместе с сотней других зрителей в темном зале.