Почему мысль про «последний раз» меняет человека

«Не разрешай воображению овладеть тобой, потому что тогда мнимое станет надзирателем твоего настоящего».

Так говорил вуйко Дезьо

Сел я вечером к компьютеру, а все тело болит так, что не могу пальцем пошевелить.

Сегодня, когда шел на физкультуру, мои мысли блуждали, потому что перед тем я начитался разных поучений в ФБ. Я вдруг подумал: а что, если эта моя прогулка к тренажерам последняя, и я больше никогда не попаду к ним в парк? Этот бред так меня поразил, что я даже осмотрелся вокруг.

Сразу же стал успокаивать себя тем, что это греховные размышления, нам этого не знать, да и вообще это какая-то дерзость. Но я удивился, ведь никогда не заморачивался неприятностями.

Тогда я решил специально пофантазировать о чем-нибудь, но вместо этого сразу всплыло яркое воспоминание: как мы с отцом ездили в последний раз на его родину, на Днестр, в Старую Ушицу. Еще тогда обратил внимание, что отец как-то сдержанно, в отличие от меня, реагирует на величественную красоту каньонов Днестра. Тогда я подумал: это потому, что места были ему знакомы. Но у меня закралось сомнение, ведь в детстве и молодости отца водохранилища и завораживающей заводи не было. И теперь я вдруг понял, что настроений отца не распознал: он прощался, понимал, что сюда уже не приедет, и старался запомнить все вокруг — реку, кручи, берега, острова, ручьи, песок и облака, волны и небо среди волн.

Когда я дошел до тренажеров, был настолько ошеломлен, что сел на лавочку и загрустил. Первую половину жизни мы живем в уверенности, что еще все сделаем и везде побываем. А уже потом понимаем, куда никогда больше не приедем и чего уже ни за что не достигнем.

Потому я решил теперь никаким спортом не заниматься. И к тому же все тренажеры были заняты детьми.

Когда я уже собирался возвращаться домой, дети вдруг, как стая воробьев, покинули тренажеры и убежали к ближайшей ели: там по веткам носилась белка. Это движение, щум и восторг вернули меня к действительности. Я вдруг осознал, что мне сейчас шестьдесят лет, и каждый прожитый день мог стать последним. Даже мог бы точно указать некоторые из таких моментов.

И если бы я каждый день так сокрушался, то сейчас сидел бы здесь на лавочке и плевался: «И на холеру она, такая жизнь, была нужна? Зачем и кому?!»

Через мгновение я уже стоял, садился, сгибался на тренажерах и делал это так ловко и старательно, что сейчас сижу у компьютера и еле шевелю пальцами.

Все-таки излишества, даже в позитивных эмоциях и стремлениях, вредны.

Когда-то давно, еще в университете, когда студенты спрашивали меня, последняя ли у нас сегодня лекция, я их поправлял: «У нас сегодня не последняя лекция, так как о последней мы не будем знать. У нас сегодня лекция завершающая».

Завтра точно нужно идти на физкультуру, чтобы размять мышцы, а то без этого крепатура скрутит меня на несколько дней.

А сейчас я выключаю компьютер, иду к кровати и вспоминаю настроение вечерних новостей, которых старался избегать в течение дня. Они втягивают меня в круговорот, и действительность подступает ко мне во всей своей эмоциональной неразберихе. И я стараюсь спрятаться в свою щель и смотрю на потолок, как делал это нередко в последнее время.

Письма на потолке

Ты сказала, что уедешь, но пообещала писать письма.

Твое первое письмо пришло скоро вместе с фотографией. В письме ты в основном рассказывала не о новостях своей жизни, а повторяла мотивы, которые я уже слышал. С фотографии на шевроне твоей формы я впервые узнал, какая у тебя группа крови и резус-фактор.

Следующее твое письмо было о будничных делах, но я почувствовал перемены, которые произошли в тебе. Ты начала принимать новую реальность, лишаясь своих прежних представлений. Я почувствовал, что ты ни от чего не отказываешься в себе, но ищешь адекватную координацию с другими обстоятельствами бытия.

Потом ты долго не писала. И в конце концов прислала не письмо, а интервью, которое кому-то давала в студии, сидя в форме перед камерами. Я какое-то мгновение смотрел на изображение, а потом опустил экран и только слушал, чтобы по твоим интонациям составить представление о том, что же с тобой происходит. И теперь, когда твое изображение перестало меня отвлекать, я мысленно начал выстраивать его самостоятельно.

В моем воображении ты предстала в длинной узкой юбке, обутая в берцы. Этот диссонанс задел меня. Но едва я попытался его осознать, как твой образ внезапно шевельнулся. Ты резко сняла берцы, но не отнесла их в уголок студии подальше от камер, а положила рядом с собой возле стула, на котором сидела. И я понял, что ты мгновенно обуешь их, когда потребуется. Я слушал интервью дальше, но уже не прислушивался, потому что все понял.

Следующего письма я ждал долго. И в конце концов оно пришло. Текст был усталым. Ты даже не вспомнила, что давно не писала. Но меня это успокоило, потому что так пишут уверенные, хорошо координированные люди. В конце ты самоиронично, что меня порадовало, попросила время от времени вспоминать о тебе.

Я горько улыбнулся: «Как это вспоминать, если я не могу тебя забыть?».

Писем долго нет.

В какое-то мгновение я понял, что больше боюсь не отсутствия писем от тебя, а письма с будничными рассказами и вежливыми вопросами о моих делах. Это будет означать полнейшее отчуждение, ведь ты никогда моими делами не интересовалась.

И это не удивительно, ведь ты никогда не знала о моем существовании.

Я засыпаю. День уплывает в прошлое.

Завтра вечером, после физкультуры, я напишу на потолке другое письмо. О чем оно будет, я не знаю. Но все это время хорошо знаю, о чем будет письмо завершающее.