За кулисами энергетической зависимости ЕС: конкурентоспособность под угрозой деиндустриализации

Между двумя выступлениями председателя Европейской комиссии Урсулы фон дер Ляйен — 16 сентября 2025 года на конференции по поводу первой годовщины доклада Марио Драги и 16 сентября 2026 года в обращении «О состоянии Союза» — прошел ровно год. Проблема за это время не изменилась: энергия в Европе по-прежнему дорогая. Изменилось понимание масштаба возможных последствий. Если в 2025 году высокие цены на энергию еще рассматривались в основном как ограничение конкурентоспособности, которое можно преодолеть декарбонизацией, интеграцией сетей и инвестициями в инфраструктуру, то в 2026 году в европейской риторике уже отчетливо звучит гораздо более тревожный вывод: структурно высокая цена энергии заставляет усомниться в способности Европы сохранить статус крупного промышленного центра. И в этом случае вопрос заключается уже не только в том, как снизить цену энергии, но и в том, не станет ли этот структурный энергетический дисбаланс диагнозом, который в конечном итоге превратится в приговор для части европейской промышленной базы.

В 2025 году Урсула фон дер Ляйен связывала причину высоких цен в первую очередь с чрезмерной зависимостью от импортного топлива, из-за которой стоимость энергии в Европейском Союзе определялась мировыми рынками. При этом более 70% электроэнергии в ЕС уже производилось из низкоуглеродных источников, а сокращение потребления ископаемого топлива позволило сэкономить 60 млрд евро в год. Признанные тогда «слишком высокими, слишком волатильными и слишком разными» цены, когда в отдельных государствах-членах электроэнергия в три раза дороже, чем в других, объясняли нехваткой интерконнекторов и узкими местами в сетях. Ответом стали пакет развития европейских электросетей и инициатива по созданию энергетических магистралей, в рамках которой определили восемь критически важных направлений:

• два электрических перехода через Пиренеи для лучшего соединения Пиренейского полуострова с Францией;
• морской интерконнектор для подключения Кипра к континентальной европейской электросети;
• укрепление электрических связей со странами Балтии;
• обеспечение реверсного потока по Трансбалканскому газопроводу;
• создание энергетического острова Борнхольм как узла морских электрических соединений в Балтийском море;
• повышение ценовой стабильности и энергетической безопасности Юго-Восточной Европы;
• создание Южного водородного коридора;
• создание Юго-Западного водородного коридора от Португалии до Германии.

Логику 2025 года можно описать последовательностью «дорогая энергия → недостаточная интеграция → инвестиции в инфраструктуру → снижение цен», а декарбонизацию и промышленную конкурентоспособность рассматривали как взаимодополняемые цели.

Через год формулировка меняется принципиально: «Европа не может оставаться крупным промышленным центром, если цены на энергию в ней структурно слишком высокие». Ключевое — «структурно» высокие, ведь речь идет уже не о временном кризисе или пропускной способности сетей, а о соответствии самой европейской энергетической модели условиям глобальной промышленной конкуренции. Независимые данные подтверждают масштаб разрыва: по оценке Международного энергетического агентства, в 2025 году конечные цены на электроэнергию для энергоемких отраслей ЕС в среднем были более чем вдвое выше американских и почти на 50 % превышали китайские. В то же время расширяется понимание внешней уязвимости. После российского энергетического шока новым вызовом стало закрытие Ормузского пролива, в результате чего импортируемое ископаемое топливо обошлось Европе дополнительно в 90 млрд евро без какого-либо дополнительного объема энергии. Диверсификация поставщиков снижает концентрацию зависимости, но не устраняет зависимость от внешних рынков и геополитически уязвимых маршрутов.

Ответом становится ускоренная электрификация: ЕС ставит задачу удвоить долю электроэнергии к 2040 году, что, по оценке Еврокомиссии, сократит ежегодные расходы на импорт топлива примерно на 260 млрд евро. Но энергетическая независимость и энергетическая конкурентоспособность не тождественны, поскольку сокращение импорта топлива еще не гарантирует стоимость энергии, сопоставимую с издержками основных промышленных конкурентов ЕС. Показательно, что сразу после тезиса о структурно высоких ценах Урсула фон дер Ляйен переходит к торговому дефициту ЕС с Китаем, достигшему примерно 1 млрд евро в день, и ко «второму китайскому шоку», который уже приводит к деиндустриализации промышленных центров Европы. Причинно-следственная цепочка приобретает новый вид: внешняя энергетическая зависимость → структурно высокие энергетические расходы → высокая себестоимость → потеря ценовой конкурентоспособности → усиление внешнего промышленного давления → риск сокращения промышленной базы.

В то же время за рамками обоих выступлений остается еще один важный аспект энергетической зависимости. Сокращение прямого импорта российских энергоносителей ЕС измеряет в физических объемах нефти, газа и угля, пересекающих его границу, однако глобальные цепочки создания стоимости позволяют энергии менять не только направление движения, но и форму присутствия в международной торговле. В июле 2026 года Китай оставался крупнейшим покупателем российских ископаемых энергоносителей: на его долю приходилось 43 % экспортных доходов в российский бюджет от пяти крупнейших стран-покупателей, около 7,7 млрд евро в месяц. Санкции способны создавать ценовые преимущества для покупателей, готовых продолжать торговлю: в 2025 году сжиженный природный газ (СПГ) проекта Arctic LNG 2 предлагали китайским покупателям со скидками, которые, по данным Reuters, достигали 30–40 % рыночной стоимости. Разумеется, этот случай не позволяет распространить вывод о санкционном дисконте на весь российский энергетический экспорт, как нельзя утверждать и то, что китайская промышленность в целом работает на дешевой российской энергии, поскольку энергетический баланс Китая диверсифицирован. Но сам механизм экономически реален.

В предыдущей модели причинно-следственная цепочка имела вид: «Россия → энергоносители → производство в ЕС → европейский потребитель». После перенаправления энергетических потоков и изменения географии производства может возникнуть иная конструкция: «Россия → энергоносители → производство в третьей стране → промежуточный или конечный товар → рынок ЕС». Российский энергоноситель в этом случае в ЕС не импортируется, однако энергия, использованная для производства товара, экономически воплощена в его стоимости. Для описания этого явления уместно понятие «воплощенная энергетическая зависимость», которое разграничивает прямую зависимость от импортируемого энергоносителя и опосредованную (воплощенную) зависимость, возникающую из-за импорт энергоемких товаров: металлов, алюминия, химической продукции, удобрений, цемента. Если производство в ЕС сокращается, а спрос удовлетворяется импортом, за пределы Европы перемещается и часть энергетической нагрузки, поэтому зависимость не исчезает, а мигрирует между звеньями цепочки создания стоимости.

Эта проблема граничит с углеродной утечкой, хотя эти понятия нельзя отождествлять. Механизм трансграничной углеродной корректировки, окончательный режим которого действует с 1 января 2026 года, учитывает выбросы, воплощенные в импортируемых товарах, но не показывает, из какой страны поступили нефть, газ, уголь или электроэнергия, использованные для их производства. Европейская политика хорошо научилась измерять прямой энергетический импорт и постепенно налаживает учет воплощенных выбросов, тогда как третья категория — географическое происхождение энергии в составе импортируемой продукции — остается вне измерения. Это дает основания выдвинуть гипотезу об эффекте перенесенной энергетической зависимости: политика сокращения прямой зависимости от определенного поставщика перенаправляет энергетические потоки в третьи страны, после чего часть этой энергии опосредованно возвращается на рынок первичного импортера в составе товаров, произведенных там.

Такой эффект не означает, что отказ от прямой зависимости был напрасным. Возможность поставщика непосредственно прекратить подачу газа государству ЕС и наличие иностранной энергетической составляющей в импортируемом товаре представляют собой разные степени уязвимости, поэтому механически приравнивать эти формы зависимости нельзя, но их необходимо учитывать одновременно. В противном случае возникает статистический парадокс: показатель прямой зависимости снижается, а часть экономики продолжает опосредованно пользоваться той же энергетической базой через импорт товаров из третьих стран.

Вопрос уже не только в том, сможет ли ЕС заменить российские энергоносители другими источниками, но и в том, будет ли европейская промышленность получать энергию по цене, позволяющей сохранить производство в Европе. Если ответ отрицательный, сокращение прямой энергетической зависимости будет сопровождаться ростом импортной промышленной зависимости, и структурно высокая цена энергии, о которой говорит Урсула фон дер Ляйен, превращается в канал, через который зависимость просто меняет форму. В 2025 году европейский диагноз можно было свести к формуле «декарбонизация ради конкурентоспособности», в 2026 году он усложняется до «декарбонизации при условии сохранения конкурентоспособности, промышленной базы и управляемости внешних зависимостей».

Эта проблема становится еще более острой в связи с тем, что цифровизация, развитие искусственного интеллекта, развитие центров обработки данных, электрификация и другие технологические инициативы ЕС предполагают дальнейший рост спроса на электроэнергию: без доступной энергии значительная часть заявленных целей цифровой, зеленой и промышленной трансформации рискует остаться на уровне деклараций. Если энергия в ЕС будет оставаться структурно более дорогой, чем у его основных конкурентов, а энергоемкое производство будет все больше перемещаться за пределы Союза, сокращение прямой энергетической зависимости может сопровождаться потерей промышленной конкурентоспособности. И тогда угроза деиндустриализации перестает быть побочным риском энергетического перехода и становится одной из главных экономических дилемм Европы.